Сельское кладбище

The Curfew tolls the knell of parting day, 
The lowing herd wind slowly o'er the lea, 
The plowman homeward plods his weary way, 
And leaves the world to darkness and to me. 
    
Now fades the glimmering landscape on the sight,
And all the air a solemn stillness holds, 
Save where the beetle wheels his droning flight, 
And drowsy tinklings lull the distant folds; 
    
Save that from yonder ivy-mantled tow'r 
The moping owl does to the moon complain
Of such as, wand'ring near her secret bow'r, 
Molest her ancient solitary reign. 
    
Beneath those rugged elms, that yew-tree's shade, 
Where heaves the turf in many a mould'ring heap, 
Each in his narrow cell for ever laid,
The rude Forefathers of the hamlet sleep. 
    
The breezy call of incense-breathing Morn, 
The swallow twitt'ring from the straw-built shed, 
The cock's shrill clarion, or the echoing horn, 
No more shall rouse them from their lowly bed.
    
For them no more the blazing hearth shall burn, 
Or busy housewife ply her evening care: 
No children run to lisp their sire's return, 
Or climb his knees the envied kiss to share. 
    
Oft did the harvest to their sickle yield,
Their furrow oft the stubborn glebe has broke: 
How jocund did they drive their team afield! 
How bow'd the woods beneath their sturdy stroke! 
    
Let not Ambition mock their useful toil, 
Their homely joys, and destiny obscure;
Nor Grandeur hear with a disdainful smile 
The short and simple annals of the poor. 
    
The boast of heraldry, the pomp of pow'r, 
And all that beauty, all that wealth e'er gave, 
Awaits alike th' inevitable hour:
The paths of glory lead but to the grave. 
    
Nor you, ye Proud, impute to These the fault, 
If Memory o'er their Tomb no Trophies raise, 
Where through the long-drawn aisle and fretted vault 
The pealing anthem swells the note of praise.
    
Can storied urn or animated bust 
Back to its mansion call the fleeting breath? 
Can Honour's voice provoke the silent dust, 
Or Flatt'ry soothe the dull cold ear of death? 
    
Perhaps in this neglected spot is laid
Some heart once pregnant with celestial fire; 
Hands, that the rod of empire might have sway'd, 
Or waked to ecstasy the living lyre. 
    
But Knowledge to their eyes her ample page 
Rich with the spoils of time did ne'er unroll;
Chill Penury repress'd their noble rage, 
And froze the genial current of the soul. 
    
Full many a gem of purest ray serene 
The dark unfathom'd caves of ocean bear: 
Full many a flower is born to blush unseen,
And waste its sweetness on the desert air. 
    
Some village Hampden that with dauntless breast 
The little tyrant of his fields withstood, 
Some mute inglorious Milton here may rest, 
Some Cromwell guiltless of his country's blood.
    
Th' applause of list'ning senates to command, 
The threats of pain and ruin to despise, 
To scatter plenty o'er a smiling land, 
And read their history in a nation's eyes, 
    
Their lot forbade: nor circumscribed alone
Their glowing virtues, but their crimes confined; 
Forbade to wade through slaughter to a throne, 
And shut the gates of mercy on mankind, 
    
The struggling pangs of conscious truth to hide, 
To quench the blushes of ingenuous shame,
Or heap the shrine of Luxury and Pride 
With incense kindled at the Muse's flame. 
    
Far from the madding crowd's ignoble strife, 
Their sober wishes never learn'd to stray; 
Along the cool sequester'd vale of life
They kept the noiseless tenor of their way. 
    
Yet ev'n these bones from insult to protect 
Some frail memorial still erected nigh, 
With uncouth rhymes and shapeless sculpture deck'd, 
Implores the passing tribute of a sigh.
    
Their name, their years, spelt by th' unletter'd muse, 
The place of fame and elegy supply: 
And many a holy text around she strews, 
That teach the rustic moralist to die. 
    
For who, to dumb Forgetfulness a prey,
This pleasing anxious being e'er resign'd, 
Left the warm precincts of the cheerful day, 
Nor cast one longing ling'ring look behind? 
    
On some fond breast the parting soul relies, 
Some pious drops the closing eye requires;
Ev'n from the tomb the voice of Nature cries, 
Ev'n in our Ashes live their wonted Fires. 
    
For thee, who, mindful of th' unhonour'd dead, 
Dost in these lines their artless tale relate; 
If chance, by lonely contemplation led,
Some kindred spirit shall inquire thy fate, 
    
Haply some hoary-headed Swain may say, 
'Oft have we seen him at the peep of dawn 
Brushing with hasty steps the dews away 
To meet the sun upon the upland lawn.
    
'There at the foot of yonder nodding beech 
That wreathes its old fantastic roots so high, 
His listless length at noontide would he stretch, 
And pore upon the brook that babbles by. 
    
'Hard by yon wood, now smiling as in scorn,
Mutt'ring his wayward fancies he would rove, 
Now drooping, woeful wan, like one forlorn, 
Or crazed with care, or cross'd in hopeless love. 
    
'One morn I miss'd him on the custom'd hill, 
Along the heath and near his fav'rite tree;
Another came; nor yet beside the rill, 
Nor up the lawn, nor at the wood was he; 
    
'The next with dirges due in sad array 
Slow through the church-way path we saw him borne. 
Approach and read (for thou canst read) the lay
Graved on the stone beneath yon aged thorn:' 
    
The epitaph.
   
Here rests his head upon the lap of Earth 
A Youth to Fortune and to Fame unknown. 
Fair Science frown'd not on his humble birth, 
And Melancholy mark'd him for her own.
    
Large was his bounty, and his soul sincere, 
Heav'n did a recompense as largely send: 
He gave to Mis'ry all he had, a tear, 
He gain'd from Heav'n ('twas all he wish'd) a friend. 
    
No farther seek his merits to disclose,
Or draw his frailties from their dread abode, 
(There they alike in trembling hope repose,) 
The bosom of his Father and his God.
Уже бледнеет день, скрываясь за горою;
Шумящие стада толпятся над рекой;
Усталый селянин медлительной стопою
Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой.
  
В туманном сумраке окрестность исчезает...
Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,
Лишь слышится вдали рогов унылый звон.
  
Лишь дикая сова, таясь под древним сводом
Той башни, сетует, внимаема луной,
На возмутившего полуночным приходом
Ее безмолвного владычества покой.
  
Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,
Которые окрест, развесившись, стоят,
Здесь праотцы села, в гробах уединенных
Навеки затворясь, сном непробудным спят.
  
Денницы тихий глас, дня юного дыханье,
Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,
Ни ранней ласточки на кровле щебетанье -
Ничто не вызовет почивших из гробов.
  
На дымном очаге трескущей огонь сверкая
Их в зимни вечера не будет веселить,
И дети резвые, встречать их выбегая,
Не будут с жадностью лобзаний их ловить.
  
Как часто их серпы златую ниву жали,
И плуг их побеждал упорные поля!
Как часто их секир дубравы трепетали,
И потом их лица кропилася земля!
  
Пускай рабы сует их жребий унижают,
Смеяся в слепоте полезным их трудам,
Пускай с холодностью презрения внимают
Таящимся во тьме убогого делам;
  
На всех ярится смерть - царя, любимца, славы,
Всех ищет грозная... и некогда найдет;
Всемощныя судьбы незыблемы уставы;
И путь величия ко гробу нас ведет!
  
А вы, наперстники фортуны ослепленны,
Напрасно спящих здесь спешите презирать
За то, что гробы их непышны незабвенны,
Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.
  
Вотще над мертвыми, истлевшими костями
Трофеи зиждутся надгробия блестят,
Вотще глас почестей гремит перед гробами -
Угасший пепел наш они невоспалят.
  
Ужель смягчиться смерть сплетаемой хвалою
И невозвратную добычу возвратит?
Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;
Надменный мавзолей лишь персть их бременит.
  
Ах! может быть под сей могилою таится
Прах сердца нежного, умешего любить,
И гробожитель - червь в сухой главе гнездится,
Рожденной быть в венце иль мыслями парить!
  
Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,
Угрюмою судьбой для них был затворен,
Их рок обременил убожества цепями,
Их гений строгою нуждою умерщвлен.
  
Как часто редкий перл, волнами сокровенной,
В бездонной пропасти сияет красотой;
Как часто лилия цветет уединенно,
В пустынном воздухе теряя запах свой.
  
Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный,
Защитник сограждан, тиранства смелый враг;
Иль кровию сограждан Кромвель необагренный,
Или Мильтон немой, без славы скрытый прах.
  
Отечество хранить державною рукою,
Сражаться с бурей бед, фортуну презирать,
Дары обилия на смертных лить рекою,
В слезах признательных дела свои читать -
  
Того им не дал рок; но вместе преступленьям
Он с доблестями их круг тесный положил;
Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям,
И быть жестокими к страдальцам запретил;
  
Таить в душе своей глас совести и чести,
Румянец робкия стыдливости терять
И, раболепствуя, на жертвенниках лести
Дары небесных Муз гордыне посвящать.
  
Скрываясь от мирских погибельных смятений,
Без страха и надежд, в долине жизни сей,
Не зная горести, не зная наслаждений,
Они беспечно шли тропинкою своей.
  
И здесь спокойно спят под сенью гробовою -
И скромный памятник, в приюте сосн густых,
С непышной надписью и резьбою простою,
Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.
  
Любовь на камне сем их память сохранила,
Их лета, имена потщившись начертать;
Окрест библейскую мораль изобразила,
По коей мы должны учить умирать.
  
И кто с сей жизнию без горя раставался?
Кто прах свой по себе забвенью предавал?
Кто в час последний свой сим миром не пленялся
И взора томного назад не обращал?
  
Ах! нежная душа, природу покидая,
Надеется друзьям оставить пламень свой;
И взоры тусклые, навеки угасая,
Еще стремятся к ним с последнею слезой;
 
Их сердце милый глас в могиле нашей слышит;
Наш камень гробовой для них одушевлён;
Для них наш мёртвый прах в холодной урне дышит,
Ещё огнём любви для них воспламенён.
  
А ты, почивший друг, певец уединенный,
И твой ударит час, последний, роковой;
И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,
Чувствительный придёт услышать жребий твой.
  
Быть может, селянин с почтенной сединою
Так будет о тебе пришельцу говорить:
"Он часто по утрам встречался здесь со мною,
Когда спешил на холм зарю предупредить.
  
Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,
Поднявшей из земли косматый корень свой;
Там часто, в горести беспечной, молчаливой,
Лежал, задумавшись, над светлою рекой;
  
Нередко к вечеру, скитаясь меж кустами -
Когда мы с поля шли, и в роще соловей
Свистал вечерню песнь - он томными очами
Уныло следовал за тихою зарёй.
  
Прискорбный, сумрачный, с главою наклонённой,
Он часто уходил в дубраву слёзы лить,
Как странник, родины, друзей, всего лишённой,
Которому ничем души не усладить.
  
Взошла заря - но он с зарёю не являлся,
Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил;
Опять заря взошла - нигде он не встречался;
Мой взор его искал - искал - не находил.
  
На утро пение мы слышим гробовое...
Несчастного несут в могилу положить.
Приблизься, прочитай надгробие простое,
Чтоб память доброго слезой благословить" .
  
"Здесь пепел юноши безвременно сокрыли;
Что слава, счастие не знал он в мире сём;
Но Музы от него лица не отвратили,
И меланхолии печать была на нём.
  
Он кроток сердцем был, чувствителен душою -
Чувствительным творец награду положил.
Дарил несчастных он - чем только мог - слезою;
В награду от творца он друга получил.
  
Прохожий, помолись над этою могилой;
Он в ней нашёл приют от всех земных тревог;
Здесь всё оставил он, что в нём греховно было,
С надеждою, что жив его спаситель-бог."

Год написания:
1939 год
Оригинал стихотворения:

У стихотворения «Сельское кладбище» Василия Жуковского очень богатая и необычная история. Его первый вариант был создан в 1801 году, и является русскоязычным переводом одноименного произведения английского поэта Томаса Грея. Стоит отметить, что сам Жуковский с юности увлекался переводами и находил особое очарование в романтизме. Однако стихотворение «Сельское кладбище» стало первым литературным экспериментом автора, результаты которого он согласился опубликовать.

В 1839 году Василий Жуковский путешествовал по Англии и побывал на сельском кладбище недалеко от Винздора. Каково же было изумление поэта, когда он узнал, что именно этому некрополю в свое время и было посвящено стихотворение. Тогда у поэта появилась идея сделать новый перевод, дополнив его собственными впечатлениями. Таким образом, второй вариант «Сельского кладбища» был написан и опубликован летом 1839 года.

Это стихотворение наполнено романтикой сельской жизни, которой искренне восхищается Жуковский. Поэтому первые строки произведения посвящены описанию мирного быта английских крестьян, у которых только что закончился трудовой день. Томас Грей, а вместе с ним и Василий Жуковский выхватывают тот момент из жизни, когда «колокол поздний кончину отшедшего дня возвещает. Пастухи гонят с лугов стада, пахари возвращаются домой. Окружающий мир находится в том состоянии, когда на смену суете дня приходят прохлада и тишина весеннего вечера. «Уж бледнеет окрестность, мало-помалу теряясь во мраке, и воздух наполнен весь тишиною торжественной», — отмечает поэт, восхищаясь этим состоянием спокойствия и умиротворения, которое дарит ему сама природа.

Однако поэт знает, что ночь пройдет, и новый день вновь вступит в свои права, принеся очередные проблемы, заботы и впечатления. Однако существует такой уголок, которого не касается вся эта суета. Это место – старинное сельское кладбище, где единственным живым существом является сова. Покой этой мудрой птицы можно нарушить, лишь «случайно зашедши к ее гробовому жилищу». Древние могилы поэт сравнивает с кельями, двери в которые навеки затворены за усопшими. Они обрели вечный покой, которого так не хватает живым, но обратной стороной медали является то, что покоящиеся под тяжелыми плитами люди уже не в состоянии что-то изменить в таком непостоянном и непредсказуемом мире. «С кровли соломенной трель, ни труба петуха, ни отзывны рог, ничто не подымет их боле с их бедной постели», — подчеркивает поэт.

Он сожалеет о том, что усопшим больше недоступны простые и такие привычные радости жизни, они не могут наслаждаться красотой природы и спокойствием теплого весеннего вечера. Однако у них есть нечто большее – вечность, в которой они равны друг перед другом. В мире живых остались люди, которые помнят их титулы и звания, по-прежнему восхищаются их богатством или же осуждают нищету. Однако перед высшим судом все это не имеет никакого значения, потому что здесь оценивают не по статусу в обществе и благосостоянию, а по мыслям и поступкам. К могилам простых людей, лишенных положения в обществе, автор испытывает особое благоволение, отмечая: «О! как много чистых, прекрасных жемчужин сокрыто в темных, неведомых нам глубинах океана!». Действительно, в жизни людей не стоит судить по внешности или же речам, а после смерти – по роскошным надгробьям. И это подтверждает надпись на одном из памятников, которая гласит: «Юноша здесь погребен, неведомый счастью и славе». Но о его сердечной доброте и отзывчивости до сих пор помнят старожилы. И именно это является важным, ведь когда-нибудь и возле могилы каждого из нас остановится случайный прохожий, решивший поинтересоваться, чей прах здесь покоится. Вопрос лишь в том, что поведает ему камень и те, кто сумеет сохранить память о нас.

48
Нет комментариев. Ваш будет первым!