Приключение в антикварном магазине

Зачем? — да так, как входят в глушь осин, 
для тишины и праздности гулянья, — 
не ведая корысти и желанья, 
вошла я в антикварный магазин.

Недобро глянул старый антиквар. 
Когда б он не устал за два столетья 
лелеять нежной ветхости соцветья, 
он вовсе б мне дверей не открывал.

Он опасался грубого вреда 
для слабых чаш и хрусталя больного. 
Живая подлость возраста иного 
была ему враждебна и чужда.

Избрав меня меж прочими людьми, 
он кротко приготовился к подвоху, 
и ненависть, мешающая вздоху, 
возникла в нем с мгновенностью любви.

Меж тем искала выгоды толпа, 
и чужеземец, мудростью холодной, 
вникал в значенье люстры старомодной 
и в руки брал бессвязный хор стекла.

Недосчитавшись голоска одной, 
в былых балах утраченной подвески, 
на грех ее обидевшись по-детски, 
он заскучал и захотел домой.

Печальную пылинку серебра 
влекла старуха из глубин юдоли, 
и тяжела была ее ладони 
вся невесомость быта и добра.

Какая грусть — средь сумрачных теплиц 
разглядывать осеннее предсмертье 
чужих вещей, воспитанных при свете 
огней угасших и минувших лиц.

И вот тогда, в открывшейся тиши, 
раздался оклик запаха и цвета: 
ко мне взывал и ожидал ответа 
невнятный жест неведомой души.

Знакомой боли маленький горнист 
трубил, словно в канун стихосложенья, — 
так требует предмет изображенья, 
и ты бежишь, как верный пес на свист.

Я знаю эти голоса ничьи. 
О плач всего, что хочет быть воспето! 
Навзрыд звучит немая просьба эта, 
как крик: 
— Спасите! — грянувший в ночи.

Отчаявшись, до крайности дойдя, 
немое горло просьбу излучало. 
Я ринулась на зов, и для начала 
сказала я: 
— Не плачь, мое дитя.

— Что вам угодно? — молвил антиквар. — 
Здесь все мертво и не способно к плачу. — 
Он, все еще надеясь на удачу, 
плечом меня теснил и оттирал.

Сведенные враждой, плечом к плечу 
стояли мы. Я отвечала сухо: 
— Мне, ставшею открытой раной слуха, 
угодно слышать все, что я хочу.

- Ступайте прочь! — он гневно повторял. 
И вдруг, средь слабоумия сомнений, 
в уме моем сверкнул случайно гений 
и выпалил: 
— Подайте тот футляр!

— Тот ларь? — Футляр. — Фонарь? — Футляр! — Фуляр? 
— Помилуйте, футляр из черной кожи. — 
Он бледен стал и закричал: — О боже! 
Все, что хотите, но не тот футляр.

Я вас прошу, я заклинаю вас! 
Вы молоды, вы пахнете бензином! 
Ступайте к современным магазинам, 
где так велик ассортимент пластмасс.

— Как это мило с вашей стороны, — 
сказала я, — я не люблю пластмассы. 
Он мне польстил: — Вы правы и прекрасны. 
Вы любите непрочность старины.

Я сам служу ее календарю. 
Вот медальон, и в нем портрет ребенка. 
Минувший век. Изящная работа. 
И все это я вам теперь дарю.

...Печальный ангел с личиком больным. 
Надземный взор. Прилежный лоб и локон. 
Гроза в июне. Воспаленье в легком. 
И тьма небес, закрывшихся за ним...

— Мне горестей своих не занимать, 
а вы хотите мне вручить причину 
оплакивать всю жизнь его кончину 
и в горе обезумевшую мать?

— Тогда сервиз на двадцать шесть персон! — 
воскликнул он, надеждой озаренный. — 
В нем сто предметов ценности огромной. 
Берите даром — и вопрос решен.

— Какая щедрость и какой сюрприз! 
Но двадцать пять моих гостей возможных 
всегда в гостях, в бегах неосторожных. 
Со мной одной соскучится сервиз.

Как сто предметов я могу развлечь? 
Помилуй бог, мне не по силам это. 
Нет, я ценю единственность предмета, 
вы знаете, о чем веду я речь.

— Как я устал! — промолвил антиквар. — 
Мне двести лет. Моя душа истлела. 
Берите все! Мне все осточертело! 
Пусть все мое теперь уходит к вам.

И он открыл футляр. И на крыльцо 
из мглы сеней, на волю из темницы 
явился свет, и опалил ресницы, 
и это было женское лицо.

Не по чертам его — по черноте, — 
ожегшей ум, по духоте пространства 
я вычислила, сколь оно прекрасно, 
еще до зренья, в первой слепоте.

Губ полусмехом, полумраком глаз 
лицо ее внушало мысль простую: 
утратить разум, кануть в тьму пустую, 
просить руки, проситься на Кавказ.

Там — соблазнить ленивого стрелка 
сверкающей открытостью затылка, 
раз навсегда — и все. Стрельба затихла, 
и в небе то ли бог, то ль облака.

— Я молод был сто тридцать лет назад. — 
проговорился антиквар печальный. — 
Сквозь зелень лиц, по желтизне песчаной 
я каждый день ходил в тот дом и сад.

О, я любил ее не первый год, 
целуя воздух и каменья сада, 
когда проездом — в ад или из ада — 
вдруг объявился тот незваный гость.

Вы Ганнибала помните? Мастак 
он был в делах, достиг чинов немалых, 
но я о том, что правнук Ганнибалов 
случайно оказался в тех местах.

Туземным мраком горячо дыша, 
он прыгнул в дверь. Все вмиг переместилось. 
Прислуга, как в грозу, перекрестилась. 
И обмерла тогда моя душа.

Чужой сквозняк ударил по стеклу. 
Шкаф отвечал разбитою посудой. 
Повеяло паленым и простудой. 
Свеча погасла. Гость присел к столу.

Когда же вновь затеяли огонь, 
склонившись к ней, перемешавшись разом, 
он всем опасным африканским рабством 
потупился, как укрощенный конь.

Я ей шепнул: — Позвольте, он урод. 
Хоть ростом скромен, и на том спасибо. 
— Вы думаете? — так она спросила. — 
Мне кажется, совсем наоборот.

Три дня гостил, весь кротость, доброта, 
любой совет считал себе приказом. 
А уезжая, вольно пыхнул глазом 
и засмеялся красным пеклом рта.

С тех пор явился горестный намек 
в лице ее, в его простом порядке. 
Над непосильным подвигом разгадки 
трудился лоб, а разгадать не мог.

Когда из сна, из глубины тепла 
всплывала в ней незрячая улыбка, 
она пугалась, будто бы ошибка 
лицом ее допущена была.

Но нет, я не уехал на Кавказ, 
Я сватался. Она мне отказала. 
Не изменив намерений нимало, 
я сватался второй и третий раз.

В столетье том, в тридцать седьмом году, 
по-моему, зимою, да, зимою, 
она скончалась, не послав за мною, 
без видимой причины и в бреду.

Бессмертным став от горя и любви, 
я ведаю этим ничтожным храмом, 
толкую с хамом и торгую хламом, 
затерянный меж богом и людьми.

Но я утешен мнением молвы, 
что все-таки убит он на дуэли. 
— Он не убит, а вы мне надоели, — 
сказала я, — хоть не виновны вы.

Простите мне желание руки 
владеть и взять. Поделим то и это. 
Мне — суть предмета, вам — краса портрета: 
в награду, в месть, в угоду, вопреки.

Старик спросил: — Я вас не вверг в печаль 
признаньем в этих бедах небывалых? 
— Нет, вспомнился мне правнук Ганнибалов, — 
сказала я, — мне лишь его и жаль.

А если вдруг, вкусивший всех наук, 
читатель мой заметит справедливо: 
— Все это ложь, изложенная длинно. — 
Отвечу я: — Конечно, ложь, мой друг.

Весьма бы усложнился трезвый быт, 
когда б так поступали антиквары, 
и жили вещи, как живые твари, 
а тот, другой, был бы и впрямь убит.

Но нет, портрет живет в моем дому! 
И звон стекла! И лепет туфель бальных! 
И мрак свечей! И правнук Ганнибалов 
к сему причастен — судя по всему.
Год написания:
1964 год
72
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Другие стихи