Род занятий

Упорствуешь. Не хочешь быть. Прощай, 
мое стихотворенье о десятом 
дне февраля. Пятнадцатый почат 
день февраля. Восхода недостаток 
  
мне возместил предутренний не-цвет, 
какой в любом я уличаю цвете. 
Но эту смесь составил фармацевт, 
нам возбранивший думать о рецепте. 
  
В сей день покаюсь пред прошедшим днём. 
Как ты велел, мой лютый исповедник, 
так и летит мой помысел о нём 
черёмуховой осыпью под веник. 
  
Печально озираю лепестки – 
клочки моих писаний пятинощных. 
Я погубитель лун и солнц. Прости. 
Ты в этом не повинна, печь-сообщник. 
  
Пусть небеса прочтут бессвязный дым. 
Диктанта их занёсшийся тупица, 
я им пишу, что Сириус – один 
у них, но рядом Орион толпится. 
  
Ещё пишу: всё началось с луны. 
Когда-то, помню, я щекою льнула 
к чему-то, что не властно головы 
угомонить в условьях полнолунья. 
  
Как дальше, печь? Десятое. Темно. 
Тень птичьих крыл метнулась из оврага. 
Не зря мое главнейшее окно 
я в близости зари подозревала. 
  
Нет, Ванька-мокрый не возжёг цветка. 
Жадней меня он до зари охотник. 
Что там с Окой? – Черным-бела Ока, – 
мне поклялись окно и подоконник. 
  
Я ринулась к обратному окну: 
– А где луна? – ослепнув от мороза, 
оно или не видело луну, 
или гнушалось глупостью вопроса. 
  
Оплошность дрёмы взору запретив, 
ушла, его бессонницей пресытясь! 
Где раболепных букв и запятых 
сокрылся самодержец и проситель? 
  
Где валенки? Где двери? Где Ока? 
Ум неусыпный – слаб, а любопытен. 
Луну сопровождали три огня. 
Один и не скрывал, что он – Юпитер. 
  
Чуть полнокружья ночь себе взяла, 
но яркости его не повредила. 
А час? Седьмой, должно быть, и весьма. 
Уж видно, что заря неотвратима. 
  
Я оглянулась, падая к Оке. 
Вон там мой Ванька, там мои чернила. 
Связь меж луной и лампою в окне 
так коротка была, так очевидна. 
  
А там внизу, над розовым едва – 
(еще слабей... так будущего лета 
нам роза нерасцветшая видна 
отсутствием и обещаньем цвета... 
  
в какое слово мысль ни окунём, 
заря предстанет ясною строкою, 
в конце которой гаснет огонёк 
в селе, я улыбнулась, за рекою...) – 
  
там блеск вставал и попирал зарю. 
Единственность, ты имени не просишь, 
и только так тебя я назову. 
Лишь множества – не различить без 
     прозвищ. 
  
Но раб, в моей ютящийся крови, 
чей горб мою вытягивает ношу, 
поднявший к небу чёрные круги, 
воздвигший то, что я порву и брошу, 
  
смотрел в глаза родному Божеству. 
Сильней и ниже остального неба 
сияло то, чего не назову. 
А он – молился и шептал: Венера... 
  
Что было дальше – от кого узнать? 
На этом и застопорились строки. 
Я постояла и пошла назад. 
Слепой зрачок не разбирал дороги. 
  
В луне осталось мало зримых свойств. 
Глаз напрягался, чтоб её проведать, 
зато как будто прозревал насквозь 
прозрачно-беззащитную поверхность. 
  
В девять часов без четверти она 
за паршинское канула заснежье. 
Ей нет возврата. Рознь луне луна. 
И вечность дважды не встречалась с ней 
     же. 
  
Когда зайдет – нет ничего взамен. 
Упустишь – плачь о мире запредельном. 
Или воспой, коль хочешь возыметь, – 
и плачь о полнолунье самодельном. 
  
В тот день через одиннадцать часов 
явилась пеклом выпуклым средь сосен, 
и робкий круг, усопший средь лесов, 
ей не знаком был, мало – что не 
     сродствен. 
  
К полуночи уменьшилась. Вдоль глаз 
промчалась вместе с мраком занебесным. 
Укрылась в мутных нетях. Предалась 
не пушкинским, а беспризорным бесам. 
  
Безлунно и бесплодно дни текли. 
Раб огрызался, обратиться если 
с покорной просьбой. Где его стишки? 
Не им судить о безымянном блеске. 
  
О небе небу делают доклад. 
Дай бездны им! А сами – там, в трясине 
былого дня. Его луну догнать 
в огне им будет легче, чем в корзине. 
  
Вернусь туда, где и стою: в не-цвет. 
Он осторожен и боится сглазу. 
Что ты такое? – Сдержанный ответ 
не всякий может видеть и не сразу. 
  
Он – нелюдим, его не нарекли 
эпитетом. О, пылкость междометья, 
не восхваляй его и не груби 
пугливому мгновенью междуцветья. 
  
Вот-вот вспугнут. Расхожая лыжня 
простёрта пред зарядкою заядлой. 
В столь ранний час сюда тащусь лишь я. 
Но что за холод! Что за род занятий! 
  
Устала я. Мозг застлан синевой. 
В одну лишь можно истину вглядеться: 
тот ныне день, в который Симеон 
спас смерть свою, когда узрел Младенца. 
  
Приёмыш я иль вовсе сирота 
со всех сторон глядящего пространства? 
Склонись ко мне, о Ты, кто сорока 
дней от роду мог упокоить старца. 
  
Зов слышался... нет, просьба... нет, 
     мольба. 
Пришла! Но где была? Что с нею сталось? 
Иль то усталость моего же лба, 
восплывши в небо, надо мной смеялась? 
  
Полулуна изнемогала без 
полулуны. Где раздобыть вторую? 
Молчи, я знаю, счетовод небес! 
Твоя – при ней, я по своей горюю. 
  
Но весело взбиралась я на холм. 
Испуг сорочий ударял в трещотки. 
И пышущих здоровьем и грехом, 
румяных лыжниц проносились щеки. 
  
На понедельник Сретенье пришлось, 
и нас не упасло от встреч никчемных. 
Сосед спросил: «Как нынче вам 
     спалось?». 
Что расскажу я о моих ночевьях? 
  
Со мной в соседях – старый господин. 
Претерпевая этих мест унынье, 
склоняет он матерьялизм седин 
и в кушанье, и в бесполезность книги. 
  
Я здесь давно. Я приняла уклад 
соседств, и дружб, и вспыльчивых 
     объятий. 
Но странен всем мой одинокий взгляд 
и непонятен род моих занятий. 
Год написания:
1982 год
78
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Другие стихи