Представление

Михаилу Николаеву

Председатель Совнаркома, Наркомпроса,
Мининдела!
Эта местность мне знакома, как окраина
Китая!
Эта личность мне знакома! Знак допроса
вместо тела.
Многоточие шинели. Вместо мозга –
запятая.
Вместо горла – темный вечер. Вместо
буркал – знак деленья.
Вот и вышел человечек, представитель
населенья.

Вот и вышел гражданин,
достающий из штанин.

«А почем та радиола?»
«Кто такой Савонарола?»
«Вероятно, сокращенье».
«Где сортир, прошу прощенья?»

Входит Пушкин в летном шлеме, в тонких
пальцах – папироса.
В чистом поле мчится скорый с одиноким
пассажиром.
И нарезанные косо, как полтавская,
колеса
с выковыренным под Гдовом пальцем
стрелочника жиром
оживляют скатерть снега, полустанки и
развилки
обдавая содержимым опрокинутой бутылки.

Прячась в логово свое
волки воют «і-мое».

«Жизнь – она как лотерея».
«Вышла замуж за еврея».
«Довели страну до ручки».
«Дай червонец до получки».

Входит Гоголь в бескозырке, рядом с ним
– меццо-сопрано.
В продуктовом – кот наплакал; бродят
крысы, бакалея.
Пряча твердый рог в каракуль, некто в
брюках из барана
превращается в тирана на трибуне
мавзолея.
Говорят лихие люди, что внутри,
разочарован
под конец, как фиш на блюде, труп лежит
нафарширован.

Хорошо, утратив речь,
встать с винтовкой гроб стеречь.

«Не смотри в глаза мне, дева:
все равно пойдешь налево».
«У попа была собака».
«Оба умерли от рака».

Входит Лев Толстой в пижаме, всюду –
Ясная Поляна.
(Бродят парубки с ножами, пахнет шипром
с комсомолом.)
Он – предшественник Тарзана: самописка
– как лиана,
взад-вперед летают ядра над французским
частоколом.
Се – великий сын России, хоть и
правящего класса!
Муж, чьи правнуки босые тоже редко
видят мясо.

Чудо-юдо: нежный граф
превратился в книжный шкаф!

«Приучил ее к минету».
«Что за шум, а драки нету?»
«Крыл последними словами».
«Кто последний? Я за вами».

Входит пара Александров под конвоем
Николаши.
Говорят «Какая лажа» или «Сладкое
повидло».
По Европе бродят нары в тщетных поисках
параши,
натыкаясь повсеместно на застенчивое
быдло.
Размышляя о причале, по волнам плывет
«Аврора»,
чтобы выпалить в начале непрерывного
террора.

Ой ты, участь корабля:
скажешь «пли!» – ответят «бля!»

«Сочетался с нею браком».
«Все равно поставлю раком».
«Эх, Цусима-Хиросима!
Жить совсем невыносимо».

Входят Герцен с Огаревым, воробьи
щебечут в рощах.
Что звучит в момент обхвата как наречие
чужбины.
Лучший вид на этот город – если сесть в
бомбардировщик.
Глянь – набрякшие, как вата из
нескромныя ложбины,
размножаясь без резона, тучи льнут к
архитектуре.
Кремль маячит, точно зона; говорят, в
миниатюре.

Ветер свищет. Выпь кричит.
Дятел ворону стучит.

«Говорят, открылся Пленум».
«Врезал ей меж глаз поленом».
«Над арабской мирной хатой
гордо реет жид пархатый».

Входит Сталин с Джугашвили, между ними
вышла ссора.
Быстро целятся друг в друга, нажимают
на собачку,
и дымящаяся трубка... Так, по мысли
режиссера,
и погиб Отец Народов, в день
выкуривавший пачку.
И стоят хребты Кавказа как в почетном
карауле.
Из коричневого глаза бьет ключом
Напареули.

Друг-кунак вонзает клык
в недоеденный шашлык.

«Ты смотрел Дерсу Узала?»
«Я тебе не все сказала».
«Раз чучмек, то верит в Будду».
«Сукой будешь?» «Сукой буду».

Входит с криком Заграница, с
запрещенным полушарьем
и с торчащим из кармана горизонтом, что
опошлен.
Обзывает Ермолая Фредериком или Шарлем,
придирается к закону, кипятится из-за
пошлин,
восклицая: «Как живете!» И смущают
глянцем плоти
Рафаэль с Буонаротти – ни черта на
обороте.

Пролетарии всех стран
Маршируют в ресторан.

«В этих шкарах ты как янки».
«Я сломал ее по пьянке».
«Был всю жизнь простым рабочим».
«Между прочим, все мы дрочим».

Входят Мысли о Грядущем, в гимнастерках
цвета хаки.
Вносят атомную бомбу с баллистическим
снарядом.
Они пляшут и танцуют: «Мы
вояки-забияки!
Русский с немцем лягут рядом; например,
под Сталинградом».
И, как вдовые Матрены, глухо воют
циклотроны.
В Министерстве Обороны громко каркают
вороны.

Входишь в спальню – вот те на:
на подушке – ордена.

«Где яйцо, там – сковородка».
«Говорят, что скоро водка
снова будет по рублю».
«Мам, я папу не люблю».

Входит некто православный, говорит:
«Теперь я – главный.
У меня в душе Жар-птица и тоска по
государю.
Скоро Игорь воротится насладиться
Ярославной.
Дайте мне перекреститься, а не то – в
лицо ударю.
Хуже порчи и лишая – мыслей западных
зараза.
Пой, гармошка, заглушая саксофон –
исчадье джаза».

И лобзают образа
с плачем жертвы обреза...

«Мне – бифштекс по-режиссерски».
«Бурлаки в Североморске
тянут крейсер бечевой,
исхудав от лучевой».

Входят Мысли о Минувшем, все одеты как
попало,
с предпочтеньем к чернобурым. На
классической латыни
и вполголоса по-русски произносят: «Все
пропало,
а) фокстрот под абажуром, черно-белые
святыни;
б) икра, севрюга, жито; в) красавицыны
бели.
Но – не хватит алфавита. И младенец в
колыбели,

слыша «баюшки-баю»,
отвечает: «мать твою!» «.

«Влез рукой в шахну, знакомясь».
«Подмахну – и в Сочи». «Помесь
лейкоцита с антрацитом
называется Коцитом».

Входят строем пионеры, кто – с моделью
из фанеры,
кто – с написанным вручную
содержательным доносом.
С того света, как химеры,
палачи-пенсионеры
одобрительно кивают им, задорным и
курносым,
что врубают «Русский бальный» и вбегают
в избу к тяте
выгнать тятю из двуспальной, где их
сделали, кровати.

Что попишешь? Молодежь.
Не задушишь, не убьешь.

«Харкнул в суп, чтоб скрыть досаду».
«Я с ним рядом срать не сяду».
«А моя, как та мадонна,
не желает без гондона».

Входит Лебедь с Отраженьем в круглом
зеркале, в котором
взвод берез идет вприсядку, первой
скрипке корча рожи.
Пылкий мэтр с воображеньем, распаленным
гренадером,
только робкого десятку, рвет когтями
бархат ложи.
Дождь идет. Собака лает. Свесясь с
печки, дрянь косая
с голым задом донимает инвалида, гвоздь
кусая:

«Инвалид, а инвалид.
У меня внутри болит».

«Ляжем в гроб, хоть час не пробил!»
«Это – сука или кобель?»
«Склока следствия с причиной
прекращается с кончиной».

Входит Мусор с криком: «Хватит!»
Прокурор скулу квадратит.
Дверь в пещеру гражданина не нуждается
в «сезаме».
То ли правнук, то ли прадед в рудных
недрах тачку катит,
обливаясь щедрым недрам в масть
кристальными слезами.
И за смертною чертою, лунным блеском
залитою,
челюсть с фиксой золотою блещет вечной
мерзлотою.

Знать, надолго хватит жил
тех, кто головы сложил.

«Хата есть, да лень тащиться».
«Я не блядь, а крановщица».
«Жизнь возникла как привычка
раньше куры и яичка».

Мы заполнили всю сцену! Остается влезть
на стену!
Взвиться соколом под купол! Сократиться
в аскарида!
Либо всем, включая кукол, языком
взбивая пену,
хором вдруг совокупиться, чтобы вывести
гибрида.
Бо, пространство экономя, как отлиться
в форму массе,
кроме кладбища и кроме черной очереди к
кассе?

Эх, даешь простор степной
без реакции цепной!

«Дайте срок без приговора!»
«Кто кричит: «Держите вора!»?»
«Рисовала член в тетради».
«Отпустите, Христа ради».

Входит Вечер в Настоящем, дом у чорта
на куличках.
Скатерть спорит с занавеской в смысле
внешнего убранства.
Исключив сердцебиенье – этот лепет я в
кавычках –
ощущенье, будто вычтен Лобачевский из
пространства.
Ропот листьев цвета денег, комариный
ровный зуммер.
Глаз не в силах увеличить
шесть-на-девять тех, кто умер,

кто пророс густой травой.
Впрочем, это не впервой.

«От любви бывают дети.
Ты теперь один на свете.
Помнишь песню, что, бывало,
я в потемках напевала?

Это – кошка, это – мышка.
Это – лагерь, это – вышка.
Это – время тихой сапой
убивает маму с папой».

Год написания:
1986 год
42
Нет комментариев. Ваш будет первым!

Другие стихи